Искусство видеть новое искусство и искусство коллекционирования стало сюжетом нашего большого курса о еврейских маршанах и собирателях, которые открыли миру модернизм. История коллекционирования в последнее время в тренде и у музеев: вдруг всем стало ясно, что без этих «безумцев» история искусства была бы иной. Вот и в Старой Национальной галерее в Берлине недавно открылась выставка «Кассирер и прорыв импрессионизма». Эта выставка могла бы показаться отлично сделанным музейным блокбастером, представляющим главные имена французского и немецкого импрессионизма. Здесь все классики из учебников по истории искусства рубежа XIX–XX веков: французы Клод Моне и Эдуард Мане, Огюст Ренуар, Поль Сезанн, голландец Винсент ван Гог; немцы Макс Либерман, Макс Слефогт, Эрнст Барлах, Эрнст Людвиг Кирхнер; плюс скандинавский постимпрессионизм Эдварда Мунка и Аксели Галлена-Каллелы. Но особенность выставки в том, что она не просто показывает главных художников эпохи, а посвящена одному человеку, который и собрал их вместе: берлинскому арт-дилеру Паулю Кассиреру (1871–1926), одному из самых неистовых адептов нового искусства своего времени. Все картины на выставке, ныне хранящиеся в лучших музеях, прошли через его руки.
.jpg)
Кассирер, по воспоминаниям современников, был не человек, а вихрь. Где бы он ни появился, всё немедленно начинало с бешеной скоростью вращаться вокруг него: люди, события и идеи. Родившийся в еврейской семье в саксонском Гёрлице, он не оправдал надежд отца-промышленника и уехал в Мюнхен изучать в университете такую, казалось бы, бесполезную науку, как искусствоведение. В искусство он был страстно влюблён, но предпринимательская жилка, унаследованная от отца, не позволила ему стать кабинетным учёным. Немного проработав после университета в сатирическом журнале «Симплициссимус», он переехал в Берлин, да ещё и соблазнил ехать с собой двоюродного брата Бруно. Там они вместе основали издательскую компанию «Bruno & Paul Cassirer, Kunst- und Verlagsanstalt», которая должна была заниматься в первую очередь изданиями по искусству. Но это на бумаге. На самом же деле братья арендовали помещение в престижном берлинском районе Тиргартен, которое стало художественной галереей, выставочным залом.
Это было в 1898 году. Рубеж веков был временем революции в искусстве. Художники больше не ставили перед собой задачи «рисовать, чтобы было похоже» — для этого уже существовала точная и дешёвая фотография. Искусство обратилось к экспериментам, к выражению впечатлений и чувств, к переосмыслению самих задач живописи. Одни новаторы сменяли других с дикой скоростью, художественный мир кипел и бурлил. Жерло этого вулкана находилось в Париже, где художники первыми пошли против академического салона с его надоевшими натюрмортами с вазами и обнажёнными натурщицами, но и немецкие коллеги старались не отставать. Пауль Кассирер очень быстро завёл среди них обширные связи. Невероятно общительный и любознательный, не выпускавший из рук сигарету и всем напиткам предпочитавший шампанское, Кассирер мог за минуту обаять любого: энергии в нём хватило бы на десятерых. Уже вскоре они с братом стали желанными гостями в столичных арт-кругах, своими среди художников, особенно берлинского Сецессиона, и даже были назначены секретарями этого объединения. Но Пауль Кассирер ни в коем случае не был просто богемным тусовщиком: его деятельная натура выдавала проект за проектом. И у него была галерея.
Кассиреры решили изо всех сил продвигать новый тогда за пределами Франции импрессионизм. Через несколько лет братья разошлись и разделили сферы влияния: Бруно оставил за собой издательскую деятельность, а Пауль сосредоточился на организации выставок, популяризации нового искусства и торговле им.
Эпоха была щедра на будущих великих. Кого только ни выставлял у себя Кассирер: Моне, Дега, Писарро… Одних только выставок ван Гога он провёл в своей галерее десять — больше, чем кто-либо из его коллег. Раз за разом он помогал ценителям и коллекционерам искусства оценить живописную смелость ван Гога, и последующую его популярность считал своим личным достижением. Кассирер пересмотрел практику галерейного дела, смешав её с музейным кураторским подходом. Представляя выставку очередного художника, он помещал на неё не только те картины, которые мог продать, но и заимствовал уже проданные работы из частных коллекций, чтобы более полно и объёмно представить художника.
Это касалось и молодых немецких экспериментаторов, которые были под рукой. Со многими из них галерея заключала контракт, фактически выплачивая им зарплату за право эксклюзивно выставлять и продавать их работы. Кассирер и по-человечески дружил с художниками, нередко поддерживал их, вечно нищих, в трудные времена. Художники платили ему взаимностью и — как это часто происходит с художниками и их друзьями — рисовали его. На выставке представлен портрет Пауля Кассирера кисти Леопольда фон Калькройта 1912 года и очаровательный портрет маленькой дочери Кассирера Сюзанны, написанный в 1901 году Максом Слефогтом (именно Кассирер убедил Слефогта переехать в Берлин, пообещав способствовать его карьере).
Салон Кассирера на Викторияштрассе, 35, был не просто галереей: там собирались любители искусства, критики, журналисты, модная молодёжь и светская публика. Там проходили литературные чтения и ожесточённые дискуссии. Масла в огонь подливали газеты, которые писали, что новая живопись «заставляет только покачать головой», и что её авторам «надо бы проверить зрение у глазного врача». Вильгельм II, последний немецкий император, тоже не одобрял новых веяний из Парижа: французов он недолюбливал как старинных врагов Германии, а увлечение ими молодых немецких художников считал «мазнёй двоечников, которые прогуливали занятия в Академии». Кассирер же с его страстью к бурной и яркой жизни был в центре скандалов как рыба в воде: ругают — значит, замечают, значит, не остались равнодушными! Однако дело было не в скандале ради скандала: он действительно всей душой любил импрессионизм и в целом эксперименты в искусстве, и хотел передать эту любовь всем.
Ему это удалось — ещё бы, с его-то неуёмной энергией. Впрочем, и другие искусствоведы и коллекционеры к началу 1920-х поняли, что имеют дело не с «мазнёй», а с революцией в искусстве. Импрессионистов и постимпрессионистов стали активно покупать не только коллекционеры, но и музеи. Из 150 картин на выставке в Берлине львиная доля принадлежит самому музею: эти работы были куплены у Кассирера и сейчас составляют ядро его коллекции — это работы как французских мастеров, так и «своих» Либермана, Слефогта и Коринта.
В критике не обходилось и без антисемитизма, пусть и на уровне намёков: некоторые издания считали, что товар еврея Кассирера — это «живопись для еврейских коллекционеров». Да и то сказать: район Тиргартен считался в начале ХХ века модным и «элегантным» районом. Там были магазины самой гламурной одежды и ателье мод с лучшими кутюрье, музыкальные салоны и студии фотографов, архитектурные бюро и студии художников. Там с удовольствием селилась просвещённая буржуазия, в том числе и коллекционеры искусства, многих из которых Кассиреру удалось заразить своей любовью к новому искусству. Стоит ли говорить, что и среди владельцев этих изящных ателье и лавочек, и среди жителей многие были евреями. После прихода к власти нацистов еврейские бизнесы в Тиргартене, как и везде в Германии, были закрыты, еврейские жители постарались уехать, и от былого блеска района не осталось и следа. В опустевших домах были устроены солдатские казармы, потом многие из них были разрушены, и сейчас Тиргартен мало чем может привлечь берлинцев, кроме разве что своего центрального расположения.
Пауль Кассирер не дожил до этого. Он прожил 54 года и, конечно, был не тем человеком, который мог бы тихо умереть в своей постели. В 1926 году ухудшились его отношения со второй женой, актрисой Тиллой Дюрье. Она подала на развод. Кассирер пришел в нотариальную контору, чтобы обсудить с женой и нотариусом юридические детали расторжения брака, через некоторое время извинился, вышел в соседнюю комнату и застрелился. Выставка в Старой Национальной галерее приурочена к 150-летию музея — и одновременно к столетию со дня смерти Кассирера.
.jpg)
