«В марте 2022 года, после начала полномасштабного вторжения российских войск в Украину, я проехала по маршруту Израиль–Тбилиси–Ереван–Стамбул–Израиль в надежде сделать какое-то количество записок об „Исходе-22“, — то есть о том, как люди в эти недели уезжали из России…» Так начинается авторское предуведомление к одноименной книге Линор Горалик, вышедшей осенью 2025 года в Нью-Йорке. 120 страниц потока из отрывков прямой речи людей, каждый из которых назван «Н.» Кто-то из них живет «там» после 2014-го или 2018-го, но большинство сорвалось с места после 24 февраля 2022 года. Это чистой воды «тамиздат»: и по названию издательства (Tamizdat Project) и по сути — все слова в этой книге сказаны и записаны были «там», за границей, за пределами своей жизни, потому что повествуют о людях, не позволивших себе остаться «здесь», в России. Эта рецензия тоже пишется и будет опубликована «там», но, может быть, будет прочитана «везде», как и сама книга.
Теоретически про эту книгу надо было бы писать в конце только что ушедшего года — она то и дело мелькала в топах продаж независимых книжных магазинов и явно вошла в довольно обширный поток разного рода текстов об эмиграции и эмигрантах. Но вот именно в сутолоке итогов года говорить об «Исходе-22» не только неинтересно, но и просто неверно. Причина этого водораздела проста — Время. Внутреннее время книги Линор Горалик строго ограничено весной 2022 года, а публикация записанных тогда фрагментов речи выдранных из собственной жизни и осевших (временно ли, надолго ли, навсегда ли — сплошной открытый финал каждого отдельного героя) собеседников автора случилась только через три года. Этот временной «гэп», какими бы прагматическими соображениями он ни объяснялся, оказался важнейшим художественным приемом текста: «они» (говорившие с Линор) находятся там, в начале пути; «мы» (читатели) — в сегодняшнем дне, отделенном от их времени не столько календарем, сколько пережитым за эти годы. Они в шоке, но с надеждой; мы уже даже частично осели, а вот веры в возможное возвращение нет как нет. Они используют самоназвания типа «релоканты», «приехавшие», «уехавшие», чтобы не надевать на себя драные штаны литературных эмигрантов à la генерал Чернота; мы уже свыклись с тем, что «эмигранты» — это мы. Такой временной разрыв создает в сотканном из мельчайших кусочков прямой речи тексте огромный задел для самых разных читательских эмоциональных реакций, которым как бы и нет места в прозе столь строго иноголосой, при практически полном отсутствии авторского голоса.
Линор Горалик, конечно, инопланетянка. Потому что земной человек не способен на одновременное создание такого количества столь разных проектов. Каждый день, с 4 утра до 7 вечера она пишет прозу и стихи, переводит, редактирует как минимум два новостных ресурса, собирает важнейший антивоенный литературный альманах ROAR, читает лекции по маркетингу, теории моды и креативному письму, делает концептуальные украшения, рисует и конструирует визуальные объекты. Строгие критики легко отделят литературные тексты от популяризаторских, маркетологических и тем более изобразительных. Но возможен и иной подход, подразумевающий, что именно внутри этого ритмизированного потока рождаются лучшие произведения Горалик, он его питательная среда и технология.
Линор Горалик — мастер коротких форматов. Она на 20 лет ворвалась в русскоязычный мир великим Зайцем ПЦ и его воображаемыми друзьями Ф, Щ, грелкой и свиной отбивной с горошком (формула «картинка и убойная фраза»); ее интервью, картинки, истории в картинках, детские книги, многие сборники стихов и прозы серийны и подчеркнуто кратки; ее визуальные объекты часто сделаны по принципу житийных икон, где повествование разворачивается в многочисленных «клеймах». Мозаика, паззл, «игра в 15», пасьянс — любое сравнение с головоломкой, требующей от читателя/зрителя усилий по собиранию «целого» нарратива тут уместны. В случае с «Исходом-22» этот прием работает не на какое-то определённое целое, а на ощущение десятков разных голосов в твоей голове. Эти многочисленные «Н.» говорят о разном и об одном и том же; одни сердиты, другие печальны, кто-то кричит в голос; одни реплики исчезли за прошедшие с 2022-го годы, а другие выросли по своей значимости в лозунги поколения. Можно читать подряд и следить как в Тбилиси проблемой оказывается невозможность говорить с местными на русском, он нежелательный язык; как в Ереване мир кажется добрее, но вот близость властей к РФ превращает его в очередную остановку в пути неизвестно куда; как в Стамбуле много говорят о белой эмиграции и удобствах, но мало, кто видит там себя надолго; как в Израиле люди получают паспорта в аэропорту или через несколько недель после прилета, но мало, кто из «новеньких» готов к тому, что это не Запад, а очень даже Ближний Восток (и это еще до катастрофы 7 октября 2023). А можно листать книгу, останавливаясь на вдруг поймавшем тебя предложении и замирать от ужаса — за почти 4 года ничего не изменилось, только стало ближе к слову «навсегда».
Про начало:
Н. с мужем сказали сыну двенадцати лет, что если начнется война, то они уедут. 24 февраля Н. проснулась от того, что ребенок кричал «Война началась! Война началась!» и выкидывал вещи из шкафов в чемодан: самое страшное пробуждение в жизни.
Н. говорит, что испытывает не стыд, а ярость: «Почему я должна в сорок семь лет против своей воли начинать новую жизнь? Почему я должна расставаться с любимыми? Почему я должна бросить свой дом? Почему этот старый хуй одним движением руки разрушил мне жизнь?!».
Н. говорит: «Мы не в эмиграции, конечно, мы тут, чтобы сохранить психическое здоровье, мы вернемся, вопрос только, когда и как. Мы вышли из квартиры как есть, оставили вещи, которые никому не нужны, только нам дороги. У нас там книжки, игрушки ребенка, две тысячи виниловых пластинок. У нас там стирка висит».
Про как быть русским «там»:
Н. на кассе магазинчика продавщица сказала «Русули!», развернулась и ушла. Н. расплакалась, закричала вслед: «Fuck you! I hate Putin!». Продавщица вернулась.
«Читал тут несколько интервью с представителями как бы творческих профессий, горько говорит Н. Того им в Армении не хватает, этого не хватает... Совести им, блядь, не хватает».
«Мне уже теперь нихуя не понятно, кто такой русский, — говорит Н. — Это какое-то пятно, внутри которого Яндекс, Озон и гречка».
Про как это стало возможно:
Пересказываю Н. разговор с коллегой, сказавшей, что это чувство стыда оно «за годы нашего солнечного пиздодумства». «Нет, говорит Н., не солнечного пиздодумства, а беспечной аморальности».
Молодая активистка Н. зла на либеральную интеллигенцию старшего поколения: «Они со своим капиталом медийным могли бы поднять антивоенное движение по щелчку пальцев. Они могли помогать нам, они могли с их опытом даже менеджерские задачи на себя взять. Да что менеджерские. А низовые задачи движения почему не взять на себя?» Говорит: «Больше всего на свете боюсь вырасти и стать представителем либинтеллигенции». 29 лет.
Н. рассказывает про уроки армянского языка, на которые уходит по три часа каждый день, про занятия рисованием, про прогулки по Еревану, про уход за собой, а потом вдруг говорит: «Все это фасад. Внутри у меня только Путин, который украл Родину у меня и у моих еще не рожденных детей».
Текстов про эту новую эмиграцию уже написано много. Кто-то пишет от первого лица, кто-то пытается анализировать, кто-то хотел бы уже сейчас быть Лидией Гинзбург, а кто-то Ханной Аренд нашего времени. Горалик делает нечто противоположное: она собирает даже не написанное, а произнесённое, и это принципиально меняет смысл сборки. Ее «анализ» весь в ритме постановки фрагментов в том или ином порядке, и это безусловно художественный текст, каким бы точным документом он не был. Никаких выводов, никаких объяснений или сравнений — только голоса. Расстояние в три с лишним года между сказанным и публикацией только обостряет этот прием. Стало страшнее.
Коллеги Н., школьной учительницы, написали ей: «Не знаем, что делать с твоей сменной обувью, — наш коммунист Павел Николаевич все время хочет ее выкинуть, а нам жалко, мы перепрятываем...».
Н. говорит, что с гордостью произнесенная фраза «в России у меня была прекрасная жизнь» иногда звучит для него как «в столице Рейха у меня было все».
