Предыдущую премьеру Охада Наарина в Батшеве, «Момо», сыграли ровно три года назад, в декабре 2022-го, за три года до того была его премьера «2019», а перед ней знаменитый хореограф ушел с поста худрука труппы, которой руководил почти 30 лет, и стал очередным постановщиком. За эти два трехлетия сменились две эпохи: «Момо» вышел после пандемии, премьеру «ZŌ» сыграли после объявления окончания «войны 7 октября» и постановки ясно говорят об этом. Новый спектакль был сделан для трансформируемого камерного зала Батшевы, студии «Варда», которую на этот раз превратили в круглый зал со сценой-ареной посредине, похожей на цирковую. И хотя, как всегда у Наарина, нельзя сказать, что именно значит название «ZŌ», тут есть что-то от цирка, а в конце концов и зоопарка.
В «ZŌ» участвует практически вся труппа Батшевы — двадцать танцоров, по десять мужчин и женщин, — на сцене она делится на две равные части, основную и второстепенную. И то, что спектакль этот играют в двух составах, которые называются не привычно «первый» и «второй», а «Chipps Cast» и «Zana Cast», я думаю, означает, что две эти равноценные части меняются ролями.
Начиная спектакль, танцоры медленно входят с двух противоположных выходов на арену и идут по кругу мимо зрительских рядов, внимательно вглядываясь в лица. Это важный прием Наарина, отменяющего «четвертую стену» между сценой и залом через приглашение к участию: танцоры и зрители видят друг друга, есть спектакли, где танцоры подходят и берут зрителей за руку, есть, где вытаскивают танцевать на сцену. В этот раз публика разделяет с актерами общие чувства и воспоминания недавнего времени. В полной темноте, длящейся непривычно долго, мы слышим, то удаляющийся, то приближающийся рокот, похожий на звук барражирующего над головой самолета. Кажется именно такой звук мы слышим каждый день, он накатывается волнами, не узнать его нельзя. На самом деле это электронная музыка немецкого композитора Альвы Ното “Anthem Berlin”, звучащая из переносных колонок, которые актеры, невидимые в темноте, носят кругами по краю арены прямо у наших ног. А когда зажигается свет, танцоры лежат в разных позах по всей сцене, будто спят на полу в большом бомбоубежище. И мы эту картину тоже сразу узнаем. Просыпаются двое в разных концах сцены, их тянет друг к другу. Поднимаются две девушки, начинают танцевать. «Хватит!», — вскакивая, кричит парень, «Хватит!», — уже ему кричат хором, вскочив, все остальные, чтобы остановить истерику.
Одна из самых значимых вещей в спектакле — это саундтрек. Обычно его собирает из разной музыки и частично пишет сам Наарин под именем “Maxim Warrat”, в этот раз он еще и сотрудничает с ди-джеем и композитором Тайем Рона. Но главное, что в «ZŌ» это не вполне саундтрек, под который танцуют, по большей части это набор песен на разных, почти не повторяющихся языках (есть даже «Во поле береза стояла»), которые поют-кричат танцоры хором, и в этом смысле «ZŌ» — почти опера. Звук в спектакле работает совершенно особенным образом: актеры щелкают пальцами и языками, выхлопывают ритм и приглашают зал присоединиться. То они, выстроившись плотной группой спина к спине, поют прямо в лица сидящих вокруг зрителей, а то вдруг резко наклоняются и звук становится глухим, как будто придушенным. Спектакли Наарина известны своим «управляемым хаосом», расцентрованностью, предлагающей публике следить за тем, что происходит в разных частях сцены, но в «ZŌ» нет никакого хаоса, он собран, как кулак, и напряжен даже в медленных эпизодах, которые все время грозят взорваться криком, общим резким движением, будто его участники с усилием сдерживают себя. А иногда не могут сдержать, и тогда то один, почти рыдая, разражается жалобным монологом на непонятном языке, то другой беспричинно бросается в драку.
Но финал заставляет забыть все. Танцоры торжественным шествием выносят на арену огромные носилки — не то гроб, не то портшез, — кладут на пол, разбирают с них насосы и к восторгу зала под ликующую песню группы АBBА “Gimme! Gimme! Gimme!“, под самый потолок медленно встает громадный надувной слон, но не тот, чей морщинистый глаз смотрел на нас с афиш «ZŌ», а яркий, расписной, невероятный как мечта. На поклоны актеры уже выскакивают праздничные и счастливые, они бегают от хвоста слона до его хобота, смеясь, валяя дурака и становясь в дурацкие позы для фотографий, как будто забыв то страшное, что случилось в их и нашей жизни, и можно жить, радуясь, как раньше.
Глядя на этого слона, нельзя не думать о том, что не склонный к сентиментальности Охад Наарин, резкий и безжалостный в других спектаклях, в самое тяжелое время выбирает сочувствие, дает нам утешение пусть даже в виде чего-то столь фантастического, как разноцветный слон. Как Шошке Энгельмайер, художник, который во время войны стал защитником и утешителем, рисуя для горюющих людей нарядные картины счастья, которого нет, но о котором нельзя не грезить. Вот и надувной слон Наарина, вокруг которого после спектакля бегут фотографироваться зрители — это слон надежды и радости, без которых невозможно жить.
