Страсти, которые только что отбушевали по поводу открытия в Венеции 61-й Биеннале современного искусства, в основном касались национального павильона Израиля — в дни превью его осаждали толпы хорошо организованных протестующих. Между тем, в те же дни открылась ещё одна еврейская резиденция в Венеции — павильон Идишланда. Не вписанный в официальную программу биеннале и отчасти находящийся к ней в оппозиции, он представляет страну, не существующую более в материальном мире. Ту страну, которая никогда не была государством, не имела границ и территории, но жива была людьми, объединёнными языком и культурой. И теперь жива их потомками, не готовыми о ней забыть.
6 мая 2026 года, в день открытия Биеннале для прессы и профессионалов, в венецианское Гетто вернулся идиш — в перформансах Элианы Джейкобс Плискин, начинавшихся прямо на площади, где смотрят друг на друга две синагоги. Где публика, в буквальном смысле слова кровно заинтересованная в теме, и случайные пришельцы, привлечённые в Венецию крупнейшей в мире выставкой contemporary art и нашедшие в себе силы добрести до Каннареджо, были очарованы её голосом и танцами. И привлечены языком, который на слух как будто смягченный немецкий, звучавший ещё сто лет назад и в Венеции, и по всей Европе — Восточной, Центральной, Западной… Везде, где много веков назад искали и находили приют евреи, изгнанные с Пиренеев. В Амстердаме, который евреи называли «Мокум Алеф» (мокум на идише — убежище), и в Берлине, который был для них «Мокум Бейс».
В первой трети XX века Берлин, где на идише выходили журналы, печатались книги и ставились спектакли, был одним из главных центров идишской культуры. И в последние годы город постепенно становится им снова. В Берлин перенесла центр своей жизни и Элиана Джейкобс Плискин, несмотря на то что корни её семьи — в Канаде и США. Профессиональная перформансистка, работающая в современном искусстве, а параллельно танцовщица, хореограф, композитор и певица, выступающая с традиционным идишским репертуаром, она привезла в Венецию перформансы, объединённые общим названием Dancing between displacements / Tantsn tsvishn na un nad и исполняемые на идише и английском.
И английское название перформанса, и идишское, записанное латиницей, трудно перевести на русский адекватно. Танцуя между перемещениями или блужданиями? Или просто танцуя между «здесь» и «там»? Все версии вызывают сомнение, и это, согласитесь, очень по-еврейски. Блуждают обычно добровольно, тогда как перемещение кем-то куда-то лишает перемещаемое лицо субъектности, то есть происходит против воли. Что мы можем поделать? Разве что танцевать — это программа максимум на короткие временные промежутки, которые отделяли одно изгнание от другого, кто сосчитает, сколько их было? Программа минимум была выжить. «Вся наша история — про то, как быстро свернуть узел и бежать», — как говорит герой одного хорошего фильма.
Насколько идиш присущ Венеции, говорили ли на нём венецианские евреи? Скажем так: и на нём тоже. Среди евреев, поселившихся в XI веке на Джудекке, — первом острове, куда их пустили, — было много ашкеназов. Ещё больше их появилось в Венеции в конце XVIII столетия, когда Наполеон Бонапарт ликвидировал (ненадолго) ворота Гетто.
Еврейская Венеция была многоязыкой. Параллельно с идишем в ходу был giudeo-veneziano, венецианский диалект, сформированный под влиянием иврита. Сефарды наверняка принесли ладино. А Гетто (Ghettо) возникло 29 марта 1516 года, когда венецианский Совет Десяти постановил, вопреки требованиям Папы, не изгонять из города евреев, но отделить их от христиан, переселив на Каннареджо, в Джетовеккьо, «старую плавильню», где когда-то отливали медь для пушек.
Как раз тогда, привлечённый еврейскими деньгами, в Венецию прибыл из Антверпена печатник Даниэль Бомберг и стал печатать книги на иврите. В 1520–1523 годах его стараниями здесь был впервые в истории напечатан Вавилонский Талмуд. Что, кстати, возвращает нас в сегодняшний день, к нынешней Биеннале: проект, представленный в официальном национальном павильоне Израиля, посвящён в том числе изданию в Венеции первого Талмуда и отмечает таким образом его 500-летие.
В свою очередь, организация павильона Идишланда напоминает устройство Талмуда, где основной текст на странице окружён комментариями, сделанными в разное время, и где оставлено место для новых. Да и сам павильон, когда-то виртуальный и только год назад, на Архитектурной Биеннале, впервые получивший стены и крышу, — тоже незавершённый проект. Собранный из разных элементов, поддерживающих основную идею, и оставляющий место для новых историй, звуковых и визуальных форм.
Концепция такого павильона как автономной платформы, способной объединить художников, кураторов и исследователей, продвигающих идиш и еврейский диаспоральный дискурс в современных арт-практиках, много лет назад возникла у художника Евгения Фикса — москвича, с 1990-х живущего в Нью-Йорке, где идиш вовсе не мёртвый язык, его легко услышать в метро, на нём часто говорят хасиды. Свой идиш Евгений получил от бабушки, которая была native speaker и по-русски говорила с акцентом. Уже в Нью-Йорке он изучал язык на курсах в Колумбийском университете — это было накануне «9/11».
В 2018-м он сделал выставку, посвящённую Биробиджану, а в 2019-м, уже вместе с партнёром по будущему «Идишланду» (ею стала независимый куратор Мария Вейц, живущая в Лондоне), они сделали в Москве выставку Yiddish Cosmos. Это был альтернативный взгляд на советское освоение космоса: через призму истории советских евреев, со всеми напрашивающимися коннотациями и сюжетами, включая участие евреев в космической программе, эмиграцию, диссидентское движение, государственный антисемитизм.
В 2021 году Евгений и Мария рассчитывали показать первую версию «Идишланда» в Венеции, но случился ковид, биеннале перенесли, и павильон открылся через год — такой же эфемерный, как сам Идишкайт сегодня. Это были разного рода интервенции, звуковой проект Фикса, который можно было услышать в нескольких павильонах; перформанс на ступенях, например, павильона Польши; дискуссия в павильоне Латвии — всё то, что позволяло реализовать идею проникновения на территорию без согласования с самой Биеннале. Хотя случилось и виртуальное проникновение в павильон Германии, где был тогда очень сильный проект «Перенесение структуры» Марии Айххорн. Он отсылал к нацистскому прошлому здания — одно его крыло было пристроено в 1930-х и напоминает об архитектурных традициях Третьего Рейха. Айххорн разобрала фрагменты пола, обнажив перекрытия и опоры. И вот, на краю этого защищённого сеткой «обрыва», посетитель, вооруженный гаджетом, скопировав QR-код, мог увидеть другую структуру — огромную огненно-красно-черную абстракцию: она вплывала в здание и медленно заполняла его, напоминая о тех, кто вместе с немцами строил Германию. Эта VR-скульптура, ставшая одним из проектов «Идишланда», называлась «Псевдотерритория». Автор, Элла Понизовская-Бергельсон (Берлин), вдохновлялась книгой «Среди беженцев», написанной её прадедом, знаменитым идишским писателем Давидом Бергельсоном, расстрелянным в 1952-м в подвалах Лубянки.
В Берлине же обитает Арндт Бек — ещё один художник павильона, которому нашлась крыша в Гетто Веккьо (Старом Гетто), в двух расположенных по соседству пространствах арт-резиденции фонда Venezia Contemporanea (Campiello delle Scuole, Cannaregio 1154 и Calle del Ghetto Vecchio, Cannaregio 1236). Один из этих адресов — в памятном многим самом высоком доме в Гетто, который так чудесно отражается на закате в канале. Фонд учреждён некой израильской семьёй, давно живущей в Венеции. А Арндт Бек — один из четырёх участников устроенной в этих стенах выставки The Words That Fit My Mouth («Слова, которые ложатся мне на язык»), давшей название всему проекту — идишскому, но вненациональному.
Художник и фотограф Бек — не еврей, а немец, увлечённый идишем. Лет десять назад он вошёл в идишские круги Берлина и стал там одной из ключевых фигур и одним из лидеров Yiddish Berlin, сообщества и организации, которые устраивают чтения, концерты, выставки. Его работа в Венеции «Я несогласен» (ikh bin nisht maksim /I disagree) — часть большого проекта «Милли», показанного в прошлом году в Берлине и посвящённого феминистке и анархистке (даже анархо-синдикалистке) начала прошлого века по имени Милли Виткоп (1877–1955).
Милли или, по документам — Маня, родилась в Киевской губернии (тогда её звали Эмилия Витковская), много перемещалась по миру, жила в Лондоне (где её и прозвали Милли), Берлине и много где ещё. Организатор, оратор, писательница, редактор анархистских газет, соучредительница «Лиги женщин-синдикалистов» в Берлине в 1920-х, Милли была искренним и последовательным борцом за мир без угнетения и за признание домашней работы столь же важной, как наёмный труд. В Лондоне попала в тюрьму за антивоенную агитацию — призывала подданных Российской империи в Великобритании скрываться от царской мобилизации. Вовремя отправившись за океан, Милли умерла в Нью-Йорке, оставила обширное мемуарное наследие, и Арндт, решивший вернуть в историю эту достойную, но совершенно забытую фигуру, устроил в её честь чтение (главным образом, дневников), в котором участвовали он сам, Элиана Джейкобс Плискин и директриса Еврейского музея в Монреале, ставшего в этом году партнёром «Идишланда». Помимо этого, художник сделал в честь Милли инсталляцию в жанре mail-art: она состояла из открыток с портретами Милли, которые отправлялись по её многочисленным адресам. Открытки, разумеется, возвращались, снабжённые уведомлениями, что адресат отсутствует.
На той же выставке экспонируются три видео и рисунки на текстиле живущей в Хайфе Лайлы Абд Эльразак, много работающей с языком (точнее, с языками — арабским, ивритом и английским, с которыми она, будучи арабкой и израильтянкой, живёт с рождения).
Третья художница — недавняя израильтянка Маша Шпрайзер, родившаяся в Ростове-на-Дону, учившаяся в Москве и работающая с идишем, потому что на нём говорила бабушка. И её работа Lulinka, main feigele («Люлинка, моя птичка») кажется многослойным порталом, открывающим вход в прошлое, такое же хрупкое и печальное, как подвешенные к потолку старые скатерти, из которых он сделан. На этих найденных где-то на блошином рынке, чиненых-перечиненных, перевозимых с места на место тканях словно проступают написанные акрилом слова той самой колыбельной.
А у четвертой участницы выставки — Лилианы Фарбер из Нью-Йорка, родом из Уругвая, куда когда-то занесло из Польши её родных — идишские буквы текут как реки. Её монотипии «Песни для рек» отсылают к книгам «Изкор», посвящённым еврейским общинам, уничтоженным в Холокосте. Таких книг существует более 900, их издание ещё во время войны и после неё стало первой попыткой коллективного увековечивания памяти о жертвах. После создания еврейского государства книги стали издавать в основном в Израиле и на иврите, но первые вышли в США на идише. Самая первая, посвященная общине Лодзи, напечатана в Нью-Йорке в 1943-м — на этом фоне вызывает недоумение версия, что в Америке совсем-совсем не знали, что творят с евреями в Европе.
Но в книгах «Изкор» — не только имена, даты и жизнеописания. Лилиана Фарбер взяла оттуда стихи о четырнадцати реках, омывавших берега опустевших местечек. Строки на идише повторяют изгибы рек на картах. При их печати с помощью шелкографии художница сознательно использовала слишком много воды, которая стала стекать, усугубив сходство с реками. Те же стихи здесь звучат, прочитанные разными голосами, вдыхая жизнь в инсталляцию и как будто возвращая в неё убитых.
Было ли у сокураторов и соавторов павильона Идишланда желание проникнуть в формальную программу Биеннале? Скажем так, на уровне идеи. Но, с одной стороны, это требовало 25 тысяч евро, необходимых только для того, чтобы руководством биеннале эта идея была рассмотрена. А с другой, это вступало в противоречие с идеей устройства павильона как наднациональной, экстерриториальной платформы, в какой-то степени критикующей деление участников по национальному признаку.
Однако один проект «Идишланда» всё-таки был включен пусть не в основную, но в официальную параллельную программу Биеннале. Это Nabatele (от русского слова «набат» и идишского уменьшительного суффикса -ele), парящая синагога Анны Камышан, созданная при деятельном участии Еврейского музея Монреаля.
Nabatele, отсылающая, конечно, к висящему над морем магриттовскому «Замку в Пиренеях», представляет собой заполненный гелием, сложно сконструированный воздушный шар с двойной мембраной в виде деревянной синагоги, как будто построенной на скале. Она должна была подняться на 25 метров над уровнем моря в момент открытия Биеннале и встречать первых гостей перед островом Сан-Джорджо-Маджоре, прямо напротив Сан-Марко, но что-то пошло не так. И даже понятно, что: администрация Венеции, наученная протестами, испугалась новых, и через месяц после представления проекта руководству выставки автору было отказано в месте, конкретно в том, которое изначально обсуждалось. После долгих переговоров была отклонена и набережная Fondamente Nove, но сторговались на Arsenale Nord, до которого редкий протестующий антисемит доползёт. И новая дата премьеры (Nabatele должна парить в воздухе с 16 июля по 16 сентября) вряд ли вызовет ажиотаж, что не умаляет таланта художницы, с непростой, но типичной для текущего момента биографией.
Анна Камышан родилась во Львове, живёт в Лондоне, для Мемориального центра «Бабий Яр» в Киеве сделала инсталляцию «Взгляд в прошлое», посвящённую анонимным жертвам Катастрофы. В той войне погибла вся её харьковская семья, кроме деда: он спасся от смерти, превратившись из Зильберберга в Камышана, а от воспоминаний — перебравшись из Харькова во Львов. И только взрослому уже сыну и девятилетней внучке решился поведать, что они евреи.
Такие сюжеты, казалось, ушли в прошлое, но настоящее их возвращает и возвращает. Теперь же эта типичная история усугублена актуальным контекстом, в котором синагоге в который раз не находится места, и она вынуждена летать.
Обратите внимание на даты:
The Words That Fit My Mouth: May 7–May 31, 2026 (Campiello delle Scuole, Cannaregio 1154; Calle del Ghetto Vecchio, Cannaregio 1236, Ghetto Vecchio, Venice)
Nabatele: July 16–September 16, 2026 (Arsenale Nord, Castello, Venice)
